Искать книги автора на КнигаПоиске

Литературные премии автора

Кобо Абэ

Самое интересное будущее — ближайшее, так сказать, доказуемое. То самое, которое просматривается и прощупывается в настоящем. В котором действуют разумные люди, а не мыслящие кристаллы или толковые косинусы.

Кобо Абэ знает это. Его герои — японцы шестидесятых годов. В будущее они проваливаются, как в песчаную яму, — ненароком, во время рассеянных прогулок по настоящему. Именно проваливаются, а не взлетают. Кобо Абэ думает о будущем плохо, смотрит на него с ужасом.

Книги Кобо Абэ, в сущности, - картины современной жизни, в ее непосредственном, доказуемом продолжении.

Те же люди — Хомо Сапиенсы, а не Хомо Ультрасапиенсы. Тот же образ действия. Время и место действия несколько сдвинуты, но так, что из сегодняшнего дня к ним тянутся зримые мостки, что их можно, рассмотреть простым глазом. Те же, в общем, проблемы, особенно главная: крайние формы подавления человека обществом.

Когда-то эти формы назывались нацизмом, фашизмом, японским милитаризмом. У них были емкие символы — например, лаборатория где-нибудь в Освенциме, в которой ставились опыты на людях. Там моральные нелюди доводили людей до физической потери человеческого.

Кобо Абэ всматривается в фашизм девяностых годов двадцатого столетия (или двадцатых годов двадцать первого). Он ищет символы фашизма будущего.

Книги Кобо Абэ — картины жизни, и он справедливо называет их повестями и романами, а не волшебными сказками, потому что волшебная сказка есть картина не жизни, а сна.

В книгах Кобо Абэ много политики. Но и в японской действительности было много политики. Впервые в новой истории этой страны субъектом политики стали широкие массы. Впервые думают, действуют и многое решают миллионы японцев.

В книгах Кобо Абэ много от детектива. Но Япония — страна хорошо организованной преступности, обетованная земля картелей и синдикатов гангстеров.

Много техники. И темп технической революции в Японии выше, чем в любой стране мире. Много экзотики, но двадцатый век в Японии действует на земле, насквозь проросшей феодализмом. Не стоит забывать, что новая история этой страны насчитывает сотню лет. В книгах Кобо Абэ много печали. Но японцы — единственный народ в мире, испытавший тяжелое военное поражение в форме атомной бомбардировки.

Итак, странное, удивительное, фантастическое у Кобо Абэ доказуемо, объяснимо, вероятно, потому, что его образовательная подготовка - медицинская. А эта профессия не располагает к беспочвенному мистицизму, может быть, потому, что его работе в фантастике предшествовали годы работы в реалистической прозе. Фантастика автора не волшебная.

Например, повесть «Четвертый ледниковый период». Ее двести страниц очень емки. Там есть и техника, и детектив, и экзотика. В течение немногих десятилетий море заливает большую часть суши. Под действием тектонических причин уровень мирового океана быстро повышается. Так начинается повесть. Кобо Абэ кратко указывает, что Советский Союз нашел гуманные пути приспособления своего населения к новой геологической эпохе. Гуманные в буквальном смысле, то есть с сохранением человека как биологического вида и с сохранением общества как коллектива людей.

Какие именно пути — Кобо Абэ не пишет. Его интересует приспособление к мировой катастрофе капитализма, причем капитализма в японской форме, то есть строя, в котором он рос и вырос.

Надо сказать, что катастрофа, по условиям предложенной японским автором задачи, не неожиданна, не мгновенна. Ее заблаговременно предсказали мыслящие машины. Она длится десятилетия. Речь идет не о мгновенной (а потому, возможно, и случайной) реакции, а о многолетней, продуманной и тщательно осуществленной акции, о всемирно-исторической проверке степени пригодности капитализма для решения задачи спасения рода человеческого.

Общество, по Кобо Абэ, молчаливо отвергает предложенный Советским Союзом план совместных действий и находит свое решение. Оно состоит в насильственном и коварном разрушении человеческого в человеке, в принудительном преобразовании человека в новый биологический вид — подводного человека с жабрами вместо легких, способного жить и работать в глубинах океана.

Денежные короли создают расу рабов, которая должна обеспечить их жизнь и их власть на немногих уцелевших горных островках.

Кобо Абэ не строит исторических аналогий. Но как не вспомнить хотя бы веймарскую Германию, где элиты перед лицом надвинувшихся на них военного поражения Версаля и народного гнева произвели свой политико-биологический эксперимент, попытались вывести расу «подводных людей», пусть без жабр, но столь же далеких от «человека разумного» и особенно от «человека совестливого»!

Книга Кобо Абэ кончается тем, что подводные люди подчиняют себе своих наземных изобретателей и хозяев. Это также имеет прообраз в той же истории фашистской Германии, в ее заключительной главе.

Капитализм, по Кобо Абэ, не выдерживает всемирно-исторического испытания, испытания будущим, испытания катастрофой. Он проваливается. Сначала морально, обдуманно предав свой биологический вид, человечество. Потом физически — не осуществив поставленной задачи самосохранения, погибнув под ударами своего же Голема.

Кобо Абэ разграничивает четко, хотя и излишне лаконично. Его пессимизм не всеобщий. Гибнет не человечество, а его сегмент. Не выдерживает испытания катастрофой не род людской, а та его часть, которая возглавлена финансовыми королями.

Карел Чапек, исходя из того же самого исторического прототипа, создал свою «Войну с саламандрами». Кобо Абэ добрее к мыслящим существам, чем Чапек. Его подводные люди человечнее саламандр, а созданная ими цивилизация вызывает меньше иронии и больше симпатии.

Стоит сказать о некоторых особых чертах социальной утопии японского писателя.

  1. Либерализм — так он обозначает действующий в Японии политический строй, и его идеологию — слаб, жалок, призрачен. Хозяева страны — тресты действуют с минимальной оглядкой на государство. Их преступления цинично откровенны. Интересно, что религия, которая почти в любой европейской стране сыграла бы немалую роль в столь апокалиптических обстоятельствах, у Кобо Абэ в Японии «Четвертого ледникового периода» не действует, не осмысляет, кажется, даже не упоминается. Когда герои повести рассуждают о моральности происходящего, они взывают не к богу, а к будущему.
  2. У японского автора нет присущего фантастам иных стран смакования сытости, довольства, технического сервиса. И это несмотря на то, что действие происходит по крайней мере «двадцать лет спустя» или «тридцать лет спустя» наше время. Об этом можно судить хотя бы по уровню мыслящих машин. Мизерабельность, материальное небогатство, присущие нынешней Японии, сопутствуют, по Кобо Абэ, и Японии будущего.
  3. Странная вежливость, изысканная почтительность его к избивающим и избиваемым, между убийцами и жертвой, растянутость церемониала, столь непривычные для европейской литературы, пронизывают повесть.

Кобо Абэ предложил свои условия задачи. И сам решает ее — исходя из этих условий — логично. Однако правильны ли условия задачи? Сводится ли политика Японии к слепому и бессильному либерализму официальной государственности? На самом деле у Абэ трестам противостоит не чахлый либерализм, а японский народ, в котором живы организованные революционные силы.