КнигаПоиск КнигаПоиск.Тексты Авторы

Карел Чапек (чеш. Karel Čapek)

Имя Чапека — писателя-аитифаишета — превратилось в своего рода символ. Его судьба как бы говорила: отнять у настоящего художника родину, свободу, честь — это все равно, что отнять жизнь.

Чапек прожил очень короткую жизнь. Он родился 9 января 1890 года и умер 25 декабря 1938-го. Всю жизнь он будто заново открывал ‘острова действительности’, ‘реконструировал мир и человека’ — сначала в десятые годы XX века, в сборнике философских новелл ‘Распятие’ и комедии ‘Разбойник’, рисующей образ молодого бунтаря и сокрушителя старинных устоев. Потом в двадцатые годы – в своих социальных утопиях – романах ‘Фабрика Абсолюта’, ‘Кракатит’, в многочисленных двамах и рассказах. Затем в тридцатые – в лучших своих творениях – в ‘Войне с саламандрами’, в трилогии, в драмах, в ‘Фолтыне’.

Ниспровергатель традиций и ярый традиционалист в одном лице, он изобретал новые литературные формы и еретически перелицовывал старые, давно забытые. Он стирал грани между прозой и поэзией, между лирикой и драматургией, между юмором и непринужденной дружеской беседой, между литературным языком и самым непритязательным просторечием. Он не побоялся предельно приблизить рассказ и роман к философскому трактату. И все это были поиски, поиски пути от человека к человечеству, в которые писатель отправился, держа на поводке ‘гончую фантазии’.

Чапек искал этот путь всю жизнь — в доброте и правде, в большей терпимости, пока, наконец, не пришел к выводу, что простые, обыкновенные честные люди всей планеты должны объединить свои усилия в активной борьбе против самого страшного врата человечества и мира — фашизма.

Просветитель XX века, он стремился судить современность с высоты разума и был убежден, что ‘любое насилие не устоит перед всеобщей человеческой потребностью свободы, мира и равенства между людьми и народами’. Убежденный гуманист, он в конце жизни глубоко осознал, что за победу разума необходимо бороться.

Художественное наследие Чапека — это целый материк. И читатель знакомится с ним постепенно, открывая для себя все новые и новые горизонты. Произведения его, казалось бы, просты по сюжету. В каждом из них писатель, знакомит с судьбой человека. Однако сокровенные глубины произведений открываются перед читателем не сразу: за первым смысловым планом обнаруживается второй, может быть, более важный… Многое заключено не в самом тексте, а как бы за текстом: в соотношении художественной модели мира, созданной писателем, с эпохой, с остальным его творчеством, с его личной судьбой.

‘Обыкновенная жизнь’

— это, по существу, исповедь старого, смертельно больного человека. Сперва ему кажется, что и ‘раскладывать’ нечего — такая у него была ‘простая и обыкновенная жизнь’. Но постепенно и читателям, и ему самому становится ясно, что жизнь его, как жизнь всякого, даже ничем не примечательного человека, в действительности отнюдь не проста. За ‘педантической идиллией’, которую герой рисует поначалу, скрыта трагедия человека, не осуществившего лучшие свои возможности, не состоявшегося. Почему же это произошло? Ведь у героя повествования было немало хороших задатков. Он был любознателен, привязчив, бескорыстен, трудолюбив, упорен в достижении поставленной цели. Ему были не чужды самые высокие порывы и побуждения. И все же он как бы прошел мимо них, выбрав для себя удел добросовестного бюрократа.

Анализируя характер героя, задумываясь над тем, почему он сформировался именно так, а не иначе, автор учитывает множество факторов (характер, особенности психики, наследственность и т. д.), но прежде всего он исследует влияние окружающей среды и социальных условий.

Герой книги — сын зажиточного ремесленника. Дом каждого из его соседей — замкнутый мирок определенного ремесла. Детское восприятие еще не улавливает противоречий в отношениях между мастером и подмастерьями, и в сознании мальчика зарождается соответствующий жизненный идеал — мечта о патриархальном замкнутом мирке, в котором он мог бы укрыться от бурь и треволнений большого мира. Герой Чапека с детства ощущает себя сыном хозяина. Он очень рано начинает понимать, что уважение, которым человек пользуется, зависит не от его личных достоинств и способностей, а от его социального положения. Поступив в гимназию, он узнает о существовании высших ступеней социальной иерархии, о разделении мира на две неравные половины — на привилегированное общество и на круг обыкновенных людей, к которому принадлежит и его отец. Стремление выбиться из этого круга, нашедшее поддержку и в его личных склонностях, и в желании родителей увидеть своего сына в числе господ, в конце концов заставляет его принести в жертву карьере все, что грозило отклонением от накатанной колеи обыденного существования.

Так в произведениях Чапека, казалось бы, подчеркнуто рисующих человека вообще, человека абстрактного (недаром у героя ‘Обыкновенной жизни’ даже нет имени), мы видим глубокий и вполне конкретный социальный смысл — осуждение мира фальшивых и бесчеловечных в своей основе отношений, где личность оценивается не по дарованиям и достоинствам, не по заслугам перед обществом, а по богатству, карьере, внешнему реноме.

Но это лишь одна из граней сложного художественного замысла писателя. В романе ‘Обыкновенная жизнь’ не менее существенно стремление Чапека осмыслить жизнь человека как таковую, понять, что дает ему детство, молодость, зрелость, старость, определить само назначение человека. Вот почему каждый эпизод в биографии героя подвергается тщательному психологическому анализу. События, поступки, поведение героя всякий раз служат материалом для обобщения, для сопоставления жизненного опыта многих людей, для своеобразной проверки жизненных ценностей.

Поэтому не случайно в ‘Обыкновенной жизни’ большое место отведено главам, рисующим детство героя. Ведь мир, увиденный глазами ребенка, на всю жизнь остается удивительно поэтичным и полным тайны. Чапек, как никто другой, умеет выявить поэзию и значительность обыденного. И не только в детстве, не только в бурной и мятежной молодости, но и в размеренных буднях. Писатель всюду находит материал для неожиданных наблюдений и серьезных размышлений. Стремясь дойти до сокровенных глубин человеческой натуры, он не обходит молчаньем и самые низменные побуждения людей, отчетливо давая понять, что не они суть человеческого бытия.

Можно без преувеличения сказать, что вопрос основы, смысла человеческой жизни является главным в творчестве Карела. Смысл жизни, главное назначение человека писатель видит в труде на благо общества. В труде для всех, по мнению Чапека, заключается подлинная романтика будней, а ‘труд’ и ‘жизнь’, поставленные на службу эгоистическим целям, превращаются в несносную, скучную обязанность. Герой ‘Обыкновенной жизни’, служивший чаще всего не делу, а карьере, по его собственному признанию, был счастлив лишь тогда, когда им руководило бескорыстное стремление принести пользу другим людям, когда он участвовал в общей, коллективной борьбе против австро-венгерских угнетателей. В ‘Обыкновенной жизни’ Чапек, полемизируя с романтическим культом исключительности, возвеличивал рядового человека, честно и скромно выполняющего свой долг.

Философские воззрения

В произведениях Чапека решение этических, нравственных и даже эстетических вопросов тесно соприкасается с проблемой познания человеком окружающего мира и других людей. И это не случайно. Карел Чапек был философом по образованию (в 1915 г. он защитил магистерскую диссертацию). Философские проблемы не только всегда интересовали его, но и составляли живой нерв его творчества.

Становление философских воззрений Чапека совпало с так называемой революцией в естествознании, наглядно продемонстрировавшей относительность, казалось бы, самых незыблемых научных истин. Массовая переоценка ценностей, связанная с мировой войной и кризисом системы, а также с расширением общественного, научного, эстетического кругозора человечества, затронула все духовные сферы. Идеалистическое представление о существовании святых вечных истин, которые якобы внушает человеку дух, божество, было окончательно развенчано. Широчайшее распространение получил релятивизм, то есть учение об относительности всякого знания, о чисто субъективном характере всякой истины. Поскольку отрицалось объективное, не зависящее от человеческого сознания существование материального мира, отрицалось и существование объективной истины.

Чапек понимал, что мир, окружающий человека, — это ‘не мир идей, а находящийся в трех измерениях мир вещей, событий и других людей’, что без объективного знания не может быть науки, что разрешение всех философских противоречий лежит в области жизненной практики. И, приняв субъективистские посылки релятивизма, он постоянно стремился найти путь к объективному познанию.

В молодости релятивизм привлекал молодого писателя и философа, мечтавшего о радикальном преобразовании мира, прежде всего как орудие для ниспровержения вечных канонов и догматов — этих основ обветшалого прошлого.

Позднее, когда габсбургская монархия перестала существовать и на ее развалинах возникла, наряду с другими государствами, независимая Чехословацкая республика (1918 г.), релятивизм воспринимался им как единственное действенное противоядие против ‘идейного людоедства’, против ожесточенной борьбы классов и партий, нарушавшей его утопическую мечту о примирении социальных противоречий в рамках демократии. Однако с конца двадцатых годов отношение Чапека к релятивизму меняется. Если раньше он утверждал, что все по своему правы и потому каждый должен научиться уважать иную точку зрения, то теперь он критикует носителей этих относительных, субъективных истин за то, что они не видят ограниченности своих взглядов, не соизмеряют свою субъективную ‘правду’ с объективным миром и объективными законами, им управляющими. Такого пересмотра взглядов настоятельно требовала от Чапека сама история.

Антифашистские произведения

Жесточайший экономический кризис в конце двадцатых годов, усиление фашизма в соседней Германии и в самой Чехословакии в тридцатые годы неотступно тревожили писателя. Он слишком хорошо понимал, что фашистскому культу инстинкта, произвола сильной личности, фанатичной слепой веры нужно было противопоставить величие и могущество разума, торжество которого для Чапека было тождественно демократии. Идеи Розенберга и Геббельса необходимо было опровергнуть не субъективными, а объективными и неопровержимыми аргументами. Без объединения разобщенных антифашистских сил в целях защиты прогрессивного развития человечества победа демократии была немыслима.

На рубеже тридцатых годов в мировоззрении Чапека произошел коренной переворот, который получил наиболее яркое отражение в художественной эпопее о путях человеческого познания, завершившейся романом ‘Обыкновенная жизнь’ и повестью о Фолтыне.

Первые три части этого цикла — романы ‘Гордубал’ (1933), ‘Метеор’ (1934) и ‘Обыкновенная жизнь’ (1934) — самим Чапеком воспринимались как трилогия, объединенная не общностью сюжета и персонажей, а общностью концепции, философского замысла.

Сюжетной основой романа ‘Гордубал’ послужила реальная жизненная трагедия. Противоречие между подлинной человеческой драмой и ее восприятием окружающими и участниками следствия становится для писателя главным в этой печальной истории. Роман распадается на три части. В первой читатель как бы оказывается непосредственными свидетелями назревающей катастрофы. Причем смысл ее раскрывается преимущественно через обнажение внутреннего мира самого Гордубала. Во второй и третьей частях воспроизводится картина следствия и суда. И читатель видит, как взгляд со стороны, равнодушный взгляд постороннего, каждый раз представляющий ту или иную субъективную версию реальных событий, обедняет жизненную правду, выступает как представление одностороннее и ограниченное. Краски жизни тускнеют. Разыгрывается трагикомедия познания, которую завершает трагический фарс суда. Сердце Гордубала, не выдержавшее колющей боли тоски и проколотое рукой убийцы, ‘затерялось в… людских процедурах’.

В ‘Гордубале’, таким образом, было высказано то же сомнение в достоверности человеческого познания, которое не раз уже звучало из уст Чапека-релятивиста. Но здесь это был не конечный вывод, а только первая посылка художественно-логического силлогизма. Это был своего рода тезис гегелевской триады, за которым должны были последовать антитезис и синтез.

Антитезисом явился роман ‘Метеор’. В нем повествуется о том, как в больницу доставляют безымянную и безликую жертву авиакатастрофы, ‘пациента Икс’. Главное в произведении — гипотезы, версии, предположения и диагнозы по поводу характера и судьбы ‘потерпевшего’. Жизненную драму ‘пациента Икс’ рассказывают так, как они ее понимают, романтически настроенная медсестра, ясновидец, находящийся в больнице на излечении, и писатель, зашедший к одному из врачей и заинтригованный историей человека, который ‘упал с неба’. Но Чапека здесь интересовали не столько персонажи, которых он ввел в повествование, сколько исследование и сопоставление различных типов познания.

Каждая из версий включает ‘пациента Икс’ в жизненную систему повествователя. Гипотезы врачей, медсестры, ясновидца, писателя — это прежде всего свидетельства названных персонажей о самих себе. Но это ведет не к хаосу мнений, как в последних частях ‘Гордубала’, а к единству смыслового звучания.

Однако, с точки зрения теории познания, тут возникает новое затруднение. Каждый из персонажей не только односторонне трактует действительность, но и вкладывает в ее понимание свое собственное ‘я’. Суждение о мире оказывается своего рода исповедью. Субъективность познания подчеркивается еще резче, а общая картина познавательного процесса лишь усложняется.

И тогда Чапек решает перекинуть мост между разрозненными познающими. Здесь так же, как в ‘Гордубале’, биография героя распадается на ряд противоречивых версий. Так же, как в ‘Метеоре’, есть свидетельства нескольких голосов. Однако это многоголосие раскрывает не множественность точек зрения на один и тот же факт, а внутреннюю множественность человеческого ‘я’.

В романе ‘Обыкновенная жизнь’ весь этот комплекс идей получает дальнейшее развитие.

Главные же антифашистские произведения Чапека — роман ‘Война с саламандрами’ (1936), драмы ‘Белая болезнь» (1937) и ‘Мать’ (1938). В них писатель как бы подкрепляет действием собственный лозунг активно противоборствовать злу.

В драме ‘Белая болезнь’ писатель, последовательно доводя до сознания миллионов обыкновенных людей свою идею о необходимости всем и каждому сопротивляться агрессору, вручает лекарство, от которого зависит спасение мира, самому скромному, самому обычному и простому герою, сознающему свою ответственность перед людьми, — доктору Галену.

В драме ‘Мать’ Чапек с потрясающей силой показал героизм обыкновенной матери, каких миллионы на земле, когда она, скромно и просто, но так же остро сознавая свою ответственность перед родиной, как и доктор Гален, передает оружие своему единственному оставшемуся в живых сыну. Последняя сцена драмы звучала не только призывом подхватить пример этой простой женщины, но и свидетельством того, что миллионы людей уже поднялись на защиту своей земли. И пусть Чапек — в плане чисто философском — и в этих драмах не до конца преодолел влияние релятивизма, поставив на одну доску и один уровень правду диктатора Маршала и его врага — доктора Галена, правду монархиста Корнеля и коммуниста Петра, но сила его сочувствия защитникам народным настолько велика, что не остается ни малейших сомнений, на чьей стороне сам писатель и на чьей стороне — подлинная правда и будущее. Об этом же свидетельствует и повесть ‘Первая спасательная’ (1937), где, развивая намеченную в ‘Обыкновенной жизни’ тему коллективного героизма, Чапек рисует шахтерскую солидарность как образец поведения для всей нации, находившейся под угрозой фашистской агрессии.

С антидиктаторской темой, центральной для творчества Чапека тридцатых годов, подспудно связана и повесть ‘Жизнь и творчество композитора Фолтына’. В последнем, незаконченном своем произведении Чапек разоблачает отрицательного героя времени — воинствующее, ничтожное, но претендующее на безграничную власть над честными людьми — фашиствующее мещанство. Рассматривая Фолтына как социальный тип, Чапек вынужден был дать и окончательный ответ на вопрос о критериях объективности истины.

Как и в ‘Метеоре’, писатель реконструирует образ главного героя при соучастии множества персонажей-повествователей. Каждое ‘свидетельское показание’ характеризует не только Фолтына, но и рассказчика. Обнаруживая великолепное мастерство психолога и стилиста, Чапек один за другим создает речевые портреты людей разного духовного склада и социального положения.

Литературное завещание писателя

Уже в ‘Метеоре’, где версия писателя была самой полной и достоверной, Чапек воздавал должное искусству как могущественному средству познания. Последние страницы ‘Жизни и творчества композитора Фолтына’, звучащие как творческое завещание автора, представляют собой настоящий патетический апофеоз в честь художественной объективности.

В противовес многочисленным современным эстетическим теориям, видящим в искусстве выражение человеческого подсознания, подчеркивающим иррациональную интуитивную основу художественного творчества, Чапек считает подлинным искусством такие создания творческого гения человечества, в которых художественное познание мира обрело законченную и совершенную форму. Библейская патетичность последней главы, работу над которой оборвала смерть писателя, образы бога и дьявола как символы добра и зла придают этому финальному аккорду жизненной симфонии Карела Чапека особую монументальность.

Не следует, однако, считать, что в искусстве Чапек видел одно лишь рациональное начало. Чапек подчеркивал свою мысль о единстве рационального и иррационального в искусстве. Так же как философские и нравственные выводы всей трилогии, идейно-художественный смысл ‘Фолтына’ был глубоко актуален. Более явственно обнаружить связь произведения с эпохой, в которую оно создавалось, Чапеку мешали исключительно соображения цензурного порядка.

Философская проза Чапека, создававшаяся в тридцатые годы, впитала в себя весь художественный опыт Чапека-рассказчика, Чапека-драматурга, Чапека-публициста. В своих последних философско-психологических произведениях Чапек последовательно придерживался реалистического принципа изображения действительности, что проявилось уже в стремлении писателя соединить философскую проблематику с бытовой конкретностью, с богатством и достоверностью жизненных наблюдений и деталей.

Чувствуется в произведениях писателя и определенная духовная связь с русской литературой и культурой, которые Чапек очень высоко ценил.

Художественное построение романа и повести Чапека русскому читателю в чем-то напомнит композиционную структуру произведений Лермонтова. Оба писателя прибегают к повествованию от лица разных рассказчиков, используют форму мемуаров или дневника главного героя, свободно обращаются с хронологией событий. И эта близость приемов понятна. Два непохожих друг на друга автора, разделенных почти столетием, ставили перед собой сходные задачи, стремясь разобраться в сложности происходящего в данную историческую эпоху человеческого характера, и показывали, как нелегко охватить эту сложность с первого взгляда.

Так же как его великие предшественники, в частности, русские писатели — Пушкин, Гоголь, Достоевский, — Чапек постоянно доказывал, что истинно высокое искусство не мирится с нарушением общечеловеческих нравственных норм.