Интервью №4: познание мира и сфера материального. Беседа с Уильямом Гибсоном

Оригинал: The Verge
Перевод: Юрий Волошин

Уильям Гибсон известен прежде всего как автор научно-фантастических произведений, однако он также проявил себя как эссеист. По словам Гибсона, до недавнего времени сам он недооценивал важность нехудожественной прозы в своем творческом пути.

В рамках спецкурса с КнигаПоиском Concepture публикует перевод интервью с портала The Verge, в котором американский фантаст рассказывает о своем опыте эссеиста, своих одержимостях, а также магии предметного мира.

Вступление jesse.hicks

Уильям Гибсон известен тем, что он изобрел термин «киберпространство» и представил нам сингулярное видение будущего в своих ранних киберпанковых романах «Нейромант», «Граф Ноль» и «Мона Лиза Овердрайв». Спустя три десятилетия после этого его художественное творчество подобралось ближе к узнаваемо современным реалиям; эта постепенная перемена неудивительна, принимая во внимание его убеждение, что «киберпространство перевернулось. Вывернулось наизнанку. Колонизировало физический мир».

По ходу он также взялся за один нехудожественный проект, результаты которого были впервые собраны в его книге «Distrust That Particular Flavor» [что можно перевести как «Не питайте доверия к такому вкусу» – прим. пер.]. Заглавие отсылает к неприязни Гибсона в отношении «разгневанно-визионерского» тона Г. Дж. Уэллса – голос, который Гибсон слышит в львиной доле мейнстримной научной фантастики. Себя самого он представляет скорее не как того, кто способен предвидеть будущее – он исследует наше фрагментированное, находящееся в процессе постоянного изменения настоящее, собирая избранные находки в своем Твиттер-аккаунте, @GreatDismal. (Данное название происходит от заповедника Большое мрачное болото, расположенного в Вирджинии вблизи дома, где Гибсон провел свое детство). Во время своего книжного тура, посвященного его последней книге [интервью вышло в январе 2012 года – прим. пер.], Гибсон нашел время поговорить о своих нехудожественных работах, своих любимых городах и своем специфическом видении настоящего – и всё это во взвешенных, точных словах, произносимых с легким южным акцентом.

Интервью

Вы написали десять романов, но это ваш первый сборник нехудожественных работ. Во вступлении вы довольно мягко отрекаетесь от факта, что вы обладаете каким-либо журналистским образованием, и даете понять, что написание такого рода текстов идет вразрез с работой, которую вы хотите делать на самом деле. Что для вас значит писать в документальном ключе?

Публикация данного сборника как раз заставила меня задуматься об этом. Я осознал, не перечитывая некоторые части уже на протяжении нескольких лет, как много идейных структур, лежащих в основе моих произведений, произошли как раз из этих нехудожественных текстов. Ранее я никогда этого не осознавал. Так что сейчас я могу видеть, что, по крайней мере для меня, в сфере нехудожественного происходило много всего, о чем я не был осведомлен. Могло казаться, что эти нехудожественные произведения противостояли моей основной деятельности, но на самом деле они были большой частью всего процесса. Это одна из причин, по которой я решил не останавливаться и опубликовать их.

Когда вы пишете художественную литературу, вы говорили, что вы часто начинаете с какой-то одной провокационной строчки и в дальнейшем отталкиваетесь он нее, часто не зная, куда вы движетесь. При работе над нехудожественными текстами процесс проходит схожим образом?

В некоторой степени. Если определенный фрагмент имеет дело с описанием реального впечатления или же серии впечатлений, тогда я освобожден от необходимости изобретать рассказ. У меня есть некий опыт и я превращаю его в рассказ – и обычно это не то, что я делаю. Но если в центре стоит какая-то идея, а не повествование о случившимся, то процесс становится более склонным к свободной форме.

Вы также говорили, что составляющие этого сборника – не совсем художественная литература, но также и не вполне документальная. Что вы имеете ввиду под этим?

Не будучи журналистом, я представляю, что, если бы у меня было журналистское образование и соответствующий опыт работы, у меня бы, наверное, была бы какая-то программа техник и правил в подходе к созданию нехудожественных произведений. Но поскольку я не являюсь журналистом, у меня всего этого нет, и я даже не знаю, что у меня вообще должно быть. Я решаю проблему тем, что использую инструментарий романиста.

Предполагаю, что – поскольку степени в сфере журналистике можно получать в очень респектабельных университетах – предполагаю, что люди могут научиться быть журналистами. Я никогда не был вполне уверен, что таким же образом кого-то можно научить быть романистом.

Вы писали, что «Мы являемся тем странным видом, который конструирует артефакты, направленные на противостояние естественному течению забывания». В одном эссе [«Моя одержимость» (англ. «My Obsession»)] вы говорите о eBay задолго до того, как это слово стало глаголом, а также о том, как с помощью этого сайта вы занимались коллекционированием механических часов [карманных и/или наручных – прим. пер.] – это не создание предметов, а погоня за ними. Что заставляет вас гнаться за определенными материальными артефактами?

Думаю, это выражение нашего старого модуля охотника-собирателя. Думаю, это тот модуль, который своей искрой затрагивает каждого на eBay, независимо от того, что там ищут. Это наш ген блошиного рынка. Иногда это охота за выгодной покупкой. Но когда я исследовал свой «часовой процесс», я под конец понял, что тут дело в информации, в попытке овладеть корпусом довольно эзотерического знания, независимо от того, чего оно касается.
Для кого-то это могла бы быть хоккейная статистика. На самом деле суть тут не в коллекционировании, а в добыче знаний. Сейчас я уже забыл многое из того, что когда-то знал обо всем этом. И я нахожу данную часть весьма удовлетворительной. Мне не приходит на ум другого способа объяснить это удовольствие.

Всю свою жизнь я встречал людей, которые были одержимы каким-то определенным классом материальных предметов или впечатлений, и такие люди постоянно стремятся к этим предметам. Как мне кажется, с тех пор, как я был ребенком, я не позволял себе возможности иметь хобби. Так что это стало для меня серьезным хобби. И затем я каким-то образом добрался до его обратной стороны, и эта одержимость прошла. Признаться, я чувствую себя лучше с тех пор, как она исчезла.

Обнаружили ли вы какие-то схожие виды одержимости с тех пор?

Обычно у меня всегда что-то такое происходит, но это не достигает такого размаха. Серьезные коллекционеры старинных часов равны серьезным коллекционерам марок: во всем этом есть какая-то странная формальность. Схожие с этим занятия, которыми я увлекаюсь, обычно не характеризуются такой утвердившейся серьезностью.

То, как вы об этом рассказываете, созвучно с темой нескольких ваших романов – особенно это перекликается с вашей последней трилогией [«Трилогия Синего муравья» – прим. пер.]. Стремление персонажа к овладению каким-то предметом с аурой замещается стремлением понять эту самую ауру, а также эзотерическую информацию, окружающую этот реальный, материальный предмет.

Сейчас, когда вы обращаете на это внимание, мне кажется, что это довольно близко к истине. Это интересное сравнение, потому что в случает с часами имел место макгаффин, действующий в реальной жизни. В прошлом я часто оказывался в ситуации, когда я был захвачен идеей какого-то сказочно редкого, крошечного и эзотерического экземпляра утерянных часов, который, как я предполагал, существовал где-то там, далеко – и если бы я только мог его найти. А какие-то из имеющихся часов не дотягивали до совершенства до тех пор, пока не будет найдет тот самый редкий экземпляр.

«И вдруг эта крошечная вещь, хранящаяся в стеклянной пробирке, появляется на чьем-то столе: кажется, что это проявление какой-то потусторонней магии».

Пару раз мне доводилось общаться с людьми, чьи знания в этой области были настолько энциклопедичны и эзотеричны, что пока кто-либо другой в мире говорил: «Нет, такого экземпляра не существует. Вам бы следовало изготовить такие на заказ», что было бы недостижимо дорого, то в тайной комнате за дверьми тайной комнаты за дверьми тайной комнаты, так сказать, я бы нашел кого-то, кто, пристально вглядываясь в пространство и углубляясь в закоулки памяти, скажет мне: «В Каире есть один магазин… [смеется] на верхней полке в шкафу прямо за стойкой лежит тот самый экземпляр, который вам нужен. Однако, он не для продажи. Единственный способ его заполучить – найти другие редкие часы, чтобы обменять их на нужные вам…» И затем вы отправляетесь на поиски этих других редких часов.

Так или иначе, это очаровывало. Это был сюжет из реальной жизни, в основе которого лежал макгаффин. Ничья жизнь от него не зависела, но это было очень захватывающе. Словно странная разновидность рыбалки.
И еще всё, через что нужно пройти, чтобы добыть этот крошечный, уникальный предмет, который известен только по картинкам в интернете – и вдруг эта крошечная вещь, хранящаяся в стеклянной пробирке, появляется на чьем-то столе: кажется, что это проявление какой-то потусторонней магии.

В одном из своих интервью вы как-то упоминали некую темную особу, которая утверждала, что она стала миллионершей, продав своих «Бини бейбиз». Мне кажется поразительным, насколько эта женщина являет собой «гибсоновский» персонаж, подобно Губерту Бигенду: кто-то, кто преобразовывает эзотерическое знание в материальное богатство.

В самом деле были люди, которые либо утверждали, либо верили в то, что они стали миллионерами благодаря скупке на рынке редких моделей «Бини бейбиз». Это было давно, лет 20 назад. Но я не полностью это выдумал.

Всегда было нечто странное в том, чему люди придают ценность. Идея редкости, ценности и коллекционности очаровывает меня в абстрактном смысле. Это не приводит меня именно к приобретению материальных вещей как таковому; меня даже несколько раздражает, когда что-то, что мне было интересно, становится ценным. Тогда это оборачивается хлопотами. И мне нужно следить за этим.

«Если вы можете смотреть на вещи одним глазом сквозь призму 21-го века, а вторым – сквозь призму 20-го века (или может даже конца 19-го), то это дает вам определенную перспективу, которая в ином случае была бы недоступна».

Вы также пишете, что ребенком испытывали чувство освобождения, которое вам давали научно-фантастические романы, появляющиеся каждую среду в местном книжном магазине. Они давали вам проблеск мира, который был гораздо более оригинальным чем тот, в котором вы жили, но вам также приходилось выискивать эту оригинальность. Задумываетесь ли вы о современной молодежи, которая приобщается к своей культуре во многом по-другому, чем то было с вами?

Да, задумываюсь. С моей стороны требуется немало творческих усилий, чтобы прочувствовать, каково это может быть сейчас. Но сегодняшнюю оригинальность, несмотря на то, что она находится всего в несколько кликах от любого человека, становится трудно отыскать, потому что теперь вам обязательно приходит в голову гуглить ее. Вы можете гуглить все что угодно, но трюк в том, чтобы задать поисковику то, что вам нужно. Принимая во внимание практически бесконечные объемы всякой всячины в сети, громадную массу всего этого богатства никто из нас никогда не увидит. Можно провести всю свою жизнь, пытаясь просмотреть весь этот контент.
И не то чтобы не было менее проторенной тропинки. Все упирается лишь в вычисление того, где эта оригинальность находится. Есть бесконечное множество разных миров, к которым у вас есть доступ, но большинство из нас никогда не увидит их значительную часть. Так что я думаю, что люди по-прежнему могут находить неподдельно удивительные вещи, на которые, как можно предположить, никто другой никогда не обратил внимания.

Вот за что я помимо прочего люблю Твиттер: вы можете модифицировать свой аккаунт, превратив подачу материалов там в изумительное устройство, открывающее разные новинки. Это лишь одна вещь, которую вы можете там делать, но это одно из свойств, которое я нахожу наиболее увлекательным в Твиттере.

В одном эссе вы описываете Сингапур как «Диснейленд со смертной казнью». Мне любопытно, как такая перспектива соотносится с чем-то из научно-фантастического футуризма времен вашего детства – с глянцевыми образами будущего, на которые вы негативно реагируете в своих собственных произведениях. Сингапур, каким вы его описываете, кажется якобы утопичным – это благостный Завтраленд, но на нижнем уровне это на самом деле нечто всецело дистопическое – страна чудес под суровым полицейским надзором. Вы сознательно провели такую связь?

Да, думаю, сознательно. Сингапур обладает каким-то героическим футурополисным духом. Ретроспективно – и я правда не задумывался над этим до тех пор, пока книга уже не была скомпонована – думаю, что когда я отправился в Сингапур, негативную реакцию у меня вызвал мой первый опыт нового (главным образом азиатского) вида капитализма, который, как мы сейчас видим, не обязательно приводит к либеральной демократии. В то время, когда я написал эту статью, Китай не развивался таким же образом; Китай тогда еще не ступил на этот путь, хотя сейчас они, несомненно, движутся как раз этой дорогой. Сингапур был нулевым пациентом этого типа капиталистического опыта. Столкнуться с этим впервые было шокирующим переживанием, что и объясняет горячность [смеется] моих впечатлений, зафиксированных в статье. Если бы я поехал в Китай сейчас, я бы ожидал такого же эффекта – это бы меня шокировало.

Стала ли для вас сюрпризом реакция сингапурского правительства, которое запретило журнал «Wired»?

Как только я сдал готовую статью, я подумал: «О, возможно, я был несколько резок. Возможно, мне бы стоило быть помягче; может быть, они на самом деле и не такие». Как только они забанили журнал, я подумал: «О, кажется, они в самом деле такие».

Вы также пишете об очаровании разных городов и о том, как ими можно проникаться, пытаясь понять мистические информационные системы, из которых эти города состоят. Какие города вы находите наиболее пленительными?

Лондон и Токио – вот два города, которые кажутся мне самыми пленительными. Мой новый фаворит – Берлин, но до сих пор я посетил его лишь дважды. Берлин мне кажется очень интересным.

Но я тот, кто вместо посещения нового города скорее бы снова вернулся в город, где мне ранее доводилось бывать много раз. Немногие знакомые мне люди поступили бы так же; мне нравится возвращаться в одно и то же место вновь и вновь – и так на протяжении многих лет. Потому что это приносит разный опыт. Если бы я был таким человеком, который бы путешествовал по миру и посещал каждый город лишь раз, это был бы опыт другого рода. Я стремлюсь по-настоящему проникнуть в суть города, мне нужно возвращаться назад снова и снова, чтобы все глубже и глубже погружаться в историю и текстуру определенного места.

Три упомянутых вами города – Лондон, Токио и Берлин – обладают текстурами и слоями истории, которых нет у других городов.

Да, так и есть, и я думаю, именно это меня и притягивает. Там всегда есть какой-то другой слой.

«Я рос на американском Юге в начале 60-ых и думаю, это как раз был опыт жизни в месте, которое неравномерно встроено в настоящее».

Однажды вы сказали: «Это бесконечное переключение между «ничто не ново под луной» и тем, как всё успело абсолютно поменяться за последнее время, является, пожалуй, главным движущим конфликтом в моем творчестве».

Данная фраза описывает весьма острую форму временной дезорганизации, заключающейся как в ваших художественных, так и в нехудожественных произведениях.

Я рос на американском Юге в начале 60-ых и думаю, это как раз был опыт жизни в месте, которое неравномерно встроено в настоящее. Вы могли выглянуть в окно и увидеть 20-ый век, затем повернутся, выглянуть в другое окно и увидеть век 19-ый. Мой хороший друг Джек Вомак (Jack Womack), еще один романист с Юга, живший в нескольких сотнях миль от мест, где вырос я, испытывал то же самое. Он был первым, кто обратил мое внимание на это.

Звучит как хорошая подготовка для жизни в 21-ом веке.

Это обуславливает некий параллакс. Если у вас только один глаз, у вас нет глубины восприятия. Если же вы можете смотреть на вещи одним глазом сквозь призму 21-го века, а вторым – сквозь призму 20-го века (или может даже конца 19-го), то это дает вам определенную перспективу, которая в ином случае была бы недоступна.

Это интригующий параллакс, принимая во внимание как ваше сильное чувство анти-ностальгии, так и ваш отказ выдвигать предсказания в том духе, в каком этого ожидаешь от писателей-фантастов.

Я не думаю, что ностальгия является здоровой модальностью. Но ностальгия и чувство истории это не одно и то же. Ностальгия – это дисфункция исторического импульса или же распад исторического импульса.

Когда вы обратились к прошлому и (без ностальгии) окинули мысленным взглядом эти 25 частей, составляющих сборник «Distrust That Particular Flavor», что удивило вас больше всего?

В них присутствует определенная логическая связность, рассматривать которую в деталях у меня нет охоты. Но я могу видеть, что там есть определенные вещи, к которым, как кажется, я постоянно возвращаюсь – и это происходит не вследствие какого-то моего сознательного выбора.

К чему, по-вашему, вы то и дело возвращаетесь?

Я не решаюсь сказать. Это одна из тех вещей, разговор о которой вызывает у меня какой-то суеверный страх узнать слишком много. Это похоже на свойственный писателям страх слишком глубоко всматриваться в исходный материал, чтобы он вдруг не потерял своей силы. Или каким-то образом не перестал работать.

* * *

Возможно, вы не знали:

  • Макгаффин (англ. MacGuffin) – распространенный в западной нарратологии термин для обозначения предмета, вокруг обладания которым строится фабульная сторона произведения (как правило, приключенческого жанра). Это своего рода механическая формула для конструирования сюжета: завязка построена на поисках того или иного предмета, суть которого, сама по себе, не играет роли.
  • «Бини бейбиз» (англ. «Beanie Babies») – серия мягких игрушек, производимая компанией «Ty Warner Inc.», позже переименованной в «Ty Inc.». Во второй половине девяностых эти игрушки были модным увлечением, однако их коллекционирование было привлекательным и с точки зрения финансовых вложений, поскольку некоторые модели можно было очень выгодно перепродать.
  • Нулевой пациент (англ. Patient Zero) – первый заразившийся пациент в популяции эпидемиологического исследования.
  • «Wired» – ежемесячный журнал, издающийся в Сан-Франциско и Лондоне. Пишет о влиянии компьютерных технологий на культуру, экономику и политику.
  • Параллакс – изменение видимого положения объекта относительно удалённого фона в зависимости от положения наблюдателя.